Стихи, Поэмы, Сказки, Проза, Драматургия, Биография, Евгений Онегин, Борис Годунов, Капитанская дочка, Повести Белкина, Лирика, Пророк, Медный всадник, Полтава, Руслан и Людмила


Александр Сергеевич ПУШКИН
Биография: Детство Пушкина (1799—1811)

Родители поэта были люди светские прежде всего. В расцвете сил и здоровья, отец поэта вышел в отставку, поселился в Москве и зажил там беззаботной жизнью русского барина. Он был создан для гостиной, блистать в обществе было его главной заботой. В декламации французских стихов у него не было в тогдашней Москве соперников; никто удачнее его не умел устроить любительского спектакля и никто не исполнял своей роли с таким успехом, как он; его каламбуры и экспромты бывали так удачны, что запоминались и переходили из уст в уста. Он был веселым, приятным собеседником, но, при всем своем остроумии и начитанности, был в своей беседе человеком очень поверхностным.


Стоит припомнить ту Москву, которая изображена Грибоедовым в его бессмертной комедией, и мы восстановим круг интересов, в которых вращался отец поэта, один из лучших представителей ее. Он был душою «общества», публика была ему необходима, как для актера, воспитанного на подмостках. Одиночества Сергей Львович не выносил, к деревенской жизни питал отвращение. Когда не было настоящих ценителей его талантов, он собирал вокруг себя детей и развлекал себя своей декламацией и своим остроумием. При этом сами дети были для него совершенно безразличны. В их присутствии он рассказывал иногда самые двусмысленные истории и читал совсем непедагогичные стихи. Зуд к стихотворству был тоже одной из его многочисленных слабостей: особенно писание французских стихов было любимым его развлечением. Говорят, что многочисленные его произведения, целые повести на французском языке, долго сохранялись в Москве. Впрочем, увлечение стихотворством было тогда модой вообще, а в семье Пушкиных в частности. Один из отдаленных родственников его, Алексей Михайлович (ум. 25 мая 1825), был писателем и переводчиком; брат С. Л., Василий Львович, был в свое время очень известным поэтом. Эта страсть распространилась даже на прислугу: в передней Пушкиных водились доморощенные стихотворцы; так, камердинер Никита Тимофеевич сочинил даже балладу из сказок о Соловье-Разбойнике, богатыре Еруслане Лазаревиче и царевне Милитрисе Кирибитьевне. Немудрено, что и в детскую Пушкиных забралось это увлечение стихотворством и декламацией. Безмятежное довольство собой, полная беспечность, уходящая в беспросветный эгоизм, нравственная индефферентность — вот та оборотная сторона характера С. Л., который прикрывался снаружи блеском и лоском светского, любезного и остроумного человека, но очень больно чувствовался домашними, особенно детьми. Мать поэта была подстать своему супругу. «Красавица-креолка», прошедшая тяжелую школу семейных невзгод, отличалась вспыльчивостью, эксцентричностью. По натуре своей не будучи доброй, она порою могла быть злой и жестокой, взбалмошной и мстительной даже по отношению к детям.Ровного отношения к детям у нее не было: к младшим (особенно Льву) относилась она со страстностью, к старшему (Александру) — с холодностью, которая порой сменялась вспышками раздражения. Однажды на балу она ударила по лицу свою взрослую дочь; целый год не разговаривала с А. С., когда он был еще ребенком; для него специально изобретала особые наказания, недовольная его рассеянностью, неуклюжестью и неизящною внешностью. Холодному равнодушию супруга она противопоставляла свой необузданный, порывистый дух, унаследованный от отца. Но они уживались с мужем, так как оба одинаково любили свет и одинаково равнодушны были к хозяйству и семье. Вот почему в доме их царил полный беспорядок. «Дом Пушкиных, говорит бар. М. A. Корф, представлял какой-то хаос и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана. Когда у них обедывало человека два-три лишних, то всегда посылали к соседям за приборами». Все это очень характерно для понимания души поэта: в семье он не встретил ни материнской любви, ни отцовской заботливости. Значительно позднее люди, знавшие поэта и его семью, недостатками домашнего воспитания объясняли многие недостатки пушкинского характера. В безалаберном отцовском доме не было не только любви, но и того воспитывающего благочиния, которое и подрастающего ребенка с детских лет приучает к определенному укладу жизни, к привычкам, которые, в худшем случае, могут заменить принципы.


На этом фоне безотрадного детства поэта светлыми образами встают образы его бабушки, Марии Алексеевны Ганнибал, и старухи-няни, Арины Родионовны. Бабушка, много страдавшая на своем веку, вынесла из этих страданий мягкость души, которая сказалась в забытой детской Пушкиных. Ее рассказы о старине увлекали будущего поэта и, быть может, еще из этих рассказов вынес он любовь к Петру и интерес к своему предку, «арапу» великого государя. Старуха-няня представляла собой типичный образец русской женщины, наделенной не только здравым смыслом, но и поэтическим чутьем. Она знала бесконечное число песен и сказок, пословицами и поговорками пересыпала свою умную, образную речь. Она была добрым гением маленьких Пушкиных, особенно Александра, к которому чувствовала особенную привязанность, быть может за то, что он был нелюбимым ребенком в семье. Быть может, сердечность этой простой русской женщины и спасла нежное, любящее сердце поэта от раннего озлобления, от тягостного сознания несправедливости человеческой. Поэт отплатил своей няне теплой привязанностью, которую он сохранил в течение всей своей жизни; образ няни не раз мелькал и в его произведениях, всегда окруженный самой нежной привязанностью: «Зимний вечер», «Няне» — стихотворения, посвященные ей; о ней вспоминает поэт в стихотворении «Опять на родине»; быть может, ее образ косвенно отразился и на няне Татьяны Лариной. Большое значение имела няня и на раннее развитие поэтических дарований поэта. Муза, по его признанию, впервые посетила его еще «на слабом утре дней златых», «во дни утех и снов первоначальных»...


Те вечера, когда ребенок-поэт оставался один со своей любимицей и ожидал от нее сказки, запечатлелись навсегда в его памяти. В одном стихотворении он называет их «золотым временем». «Притаясь» в углу, он сидел и ждал свою «мамушку»,


Когда, в чепце, в старинном одеянье,
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня
И шопотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы.


Поэт живо вспоминал потом, в течение всей жизни, «прелесть этих таинственных ночей»:


От ужаса не шелохнусь, бывало,
Едва дыша, прижмусь под одеяло.


Когда же засыпал, наконец, весь трепещущий от страха, просыпалось его детское творчество:


Толпой с лазурной высоты,
На ложе роз крылатые мечты,
Волшебники, волшебницы слетали,
Обманами мой сон обворожали,
Терялся я в порыве сладких дум
В глуши лесной, средь Муромских пустыней,
Встречал лихих Полканов и Добрыней
И в вымыслах носился юный ум...


Эти детские «вымыслы» сквозь сон и были первыми созданиями поэта. Еще тогда «богини песнопенья» в «младенческую грудь» влили «искру вдохновенья»; «младенцем» он уже научился чувствовать прелесть «мирных звуков наслажденья». Вот почему. можно утверждать, что любовь к народной поэзии, к причудливым образам народной фантазии зародилась у Пушкина под влиянием рассказов его старой няни; в прологе к «Руслану и Людмиле» он удивительно удачно соединил сказочные мотивы в длинную цепь пестрых, прихотливых образов, прекрасно рисующих тот чудесный мир, в котором он жил в своем раннем детстве.


Когда М. А. Ганнибал приобрела подмосковное сельцо Захарово, Пушкины стали ездить туда каждое лето. Здесь будущий поэт впервые узнал русскую деревню, русскую природу. Это знакомство принесло много счастья ребенку, и летние пребывания в с. Захарове сделались для него на всю жизнь золотым воспоминанием детства. В 1815 году он все еще жил воспоминаниями жизни в этом селе («Послание к Юдину»).


Говорят, что жизнь в деревне, на свободе полей и лесов, очень своеобразно отразилась на будущем поэте: «прежняя сонливость сменилась вдруг резвостью и шалостями, переходящими всякие границы». «Ни строгостью, ни лаской нельзя было унять упрямого мальчика, почуявшего свободу». Родители, еще недавно приходившие в ужас от неподвижности, неповоротливости мальчика, теперь пришли в негодование от его резвости и шаловливости, но поделать с ним ничего не могли — и дружно отвернулись навсегда от странного, «несимпатичного» ребенка с таким взбалмошным характером. Они предоставили его целиком бабушке и старой няне, дворовым людям и русской природе; всю свою любовь они перенесли на старшую дочь Ольгу и младшего сына Льва. Конечно, несправедливость такого дележа родительских симпатий чутким ребенком сознавалась, но у него был уже собственный мир, который утешал его вспыльчивое, но незлобивое сердце. Немудрено, что с воспоминанием раннего детства у него в общем соединилось представление времени счастливого и безоблачного: в 1815 году, вспоминая Москву, он ей посвятил прочувствованные строки: «Края Москвы, края родные, где на заре цветущих лет часы беспечности я тратил золотые, не зная горестей и бед». Темным пятном, которое туманило эти детские воспоминания, были гувернантки и гувернеры, сменившие Арину Родионовну. В «Отрывках Лицейских Записок» Пушкин перечисляет те факты из своей детской жизни, которые особенно чувствительно врезались в его памяти. Рядом с совершенно случайными заметками, мы встречаем и многозначительное «няня», потом «отъезд матери в деревню» и «Первые неприятности — гувернантки». Затем идет перечень гувернеров: «Монфор, Русло, Кат. П. и Анна Ивановна» и красноречивое: «нестерпимое состояние». Очевидно, родители, не желая беспокоить себя излишними хлопотами, поручили обуздать сына наемникам. Вот почему едва ли не автобиографическое значение имеет следующее место из начатого Пушкиным романа «Русский Пелам»: «Отец, конечно, меня любил, но вовсе обо мне не беспокоился и оставил меня на попечение французов, которых беспрестанно принимали и отпускали. Первый мой гувернер оказался пьяницей; второй, человек не глупый и не без сведений, имел такой бешеный нрав, что однажды чуть не убил меня поленом... Впрочем, и то правда, что не было у нас ни одного, которого бы в две недели по его вступлении в должность не обратил я в домашнего шута». «Я был резв, ленив и вспыльчив, но чувствителен и честолюбив, и ласкою у меня можно было добиться всего...» Гувернер молодого Гринева («Капитанская дочь») — тоже образ, быть может, до некоторой степени списанный с жизни.


Впоследствии, в записке «О народном воспитании», Пушкин высказал очень резкое суждение по этому вопросу: «В России, говорит он, домашнее воспитание самое безнравственное. Ребенок окружен одними холопами, видит гнусные примеры... Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и первоначальным основанием всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем». Конечно, в этой характеристике русского домашнего воспитания слышится воспоминание о своем собственном детстве: надо однако думать, что не отсутствовали и положительные стороны влияния домашней жизни на ребенка-Пушкина.


В «Отрывках лицейских записок» встречаем мы указания на «литературные знакомства отца и дяди»; очевидно, в глазах поэта эти «знакомства» имели не мало значения для его развития. «Живя чисто по-московски, гостеприимно открывая дверь своего дома всем без разбора, — будь то честный человек, хоть нет», — Пушкины знакомы были со всею Москвой... Дверь их дома была открыта «для званых и незваных, особенно из иностранных». Но в этой пестрой толпе, в которой перебывали и эмигранты с громкими титулами и без титулов, и русские московские баре, бывали и московские литераторы. Они в доме Пушкиных пользовались особым почетом и встречались особенно радушно. Эта слабость к деятелям литературной жизни, несомненно, была одной из самых светлых черт в характере отца поэта. Вероятно, посредником между ним и русскими литераторами был брат его Василий Львович. Общий любимец московского и петербургского общества, неизменно добродушный и всегда веселый, он везде был желанным гостем. И. И. Дмитриев, Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков были его друзьями.


Василий Львович подкупал всех своей простотой и сердечной наивностью: над ним посмеивались, но его везде и все любили. «По характеру своему он имел много общего с братом и принадлежал, как и Сергей Львович, к тому типу интеллигентных бонвиванов, которыми так изобилует конец прошлого и начало нынешнего века»... Но в нем не было холодности и некоторой жесткости Сергея Львовича; немудрено, что ему были рады и в детской Пушкиных: туда он первый внес живую литературную струю, первое знакомство с тогдашними корифеями русской литературы. Его живые рассказы о заграничной жизни и личных знакомствах с заграничными, главным образом французскими, знаменитостями увлекали ребенка-Пушкина и, мало-помалу, втягивали в круг литературных интересов. Поэтому понятен тот восторг, с которым будущий поэт всматривался в гостиной своего отца в лица писателей, которые, благодаря словоохотливому дядюшке, были ему знакомы не с одной только литературной стороны. В его стихотворениях есть указание на те чувства, которые волновали его, когда он увидел в первый раз Жуковского:


Могу ль забыть я час, когда перед тобой
Безмолвный я стоял, и молнийной струею
Душа к возвышенной душе твоей летела.


Богатая библиотека отца, составленная почти исключительно из французских писателей, была в полном распоряжении ребенка. Страстный любитель чтения, он с головой окунулся в удушливую атмосферу французской сенсуалистической и скептической литературы, влияние которой было настолько могуче, что определило настроение его первых поэтических опытов. Парни и Вольтер — вот имена, которые дома не сходили с языка молодого поэта. За ними встречаем имена Вержье, Грекура, Виланда, Шапеля, Грессе, Лафора, Шолье и, рядом с этим, но реже упоминаемые имена Мольера, Виргилия, Тассо, Камоэнса, Оссиана, Расина, Руссо, Ювенала и др. Подругой поэта в его чтении была его любимица-сестра Ольга. Впоследствии, в Лицее, в стихотворении «К сестре» он спрашивает ее: «Жан-Жака ли читаешь? Жанлис ли пред тобой? Иль с резвым Гамильтоном смеешься всей душой? Иль с Греем и Томсоном ты пронеслась мечтой в поля, где от дубравы вдоль веет ветерок?» В стихотворении «Городок» он впервые произвел смотр всем своим любимцам: с ними «он с восторгом забывает целый свет»: эти «мертвецы», «парнасские жрецы» — его друзья. На первом месте поставлен Вольтер, «сын Мома и Минервы», «Фернейский злой крикун». Это, по признанию Пушкина, «поэт в поэтах первый»; он был им «всех больше перечитан» и всех менее его томил... Такие же восторженные строки посвящены «Ванюше Лафонтену», «беспечному лентяю», который своей «поэзией прелестной», по признанию юноши, завлек его юное сердце «в плен». Так же сочувственно звучит отзыв о Богдановиче — этом «наперснике милом Психеи златокрылой», счастливом сопернике Лафонтена; Вержье, Парни и Грекур тоже отмечены им, как любимцы. Из русских писателей нашли место в этом любопытном каталоге Державин, Дмитриев, Озеров, Карамзин, Фонвизин и Княжнин. Но, надо сознаться, эти русские имена встретили здесь довольно холодную оценку: только Богданович да Батюшков, В. Л. Пушкин, Крылов и Барков удостоились той живой похвалы, которая свидетельствует, что их творения действительно затронули воображение поэта. Любопытно, что как раз те произведения этих писателей удостоились хвалы, которые, в большей или меньшей мере, отвечали своим настроением любимым поэтам французским. Легкомысленное понимание жизни, как неиссякаемого источника радостей и наслаждений — вот господствующий мотив этой поэзии. Фривольное отношение к основным вопросам бытия, эротизм, не переходящий за пределы изящного, и легкий скептицизм, далекий от мрачного разочарования и пессимизма, пронизывали легкие, жизнерадостные образы этой своеобразной поэзии; живой, веселый стиль, беззаботный смех, полная безоблачность настроений — вот что в этой поэзии чаровало нашего Пушкина.


Еще дома встретился поэт с творчеством, которое освещалось этими настроениями: таковы были произведения его отца и дяди Василия Львовича. Юноша настолько поддался им, что даже в Вольтере не усмотрел серьезного содержания, признав, что чтение Вольтера его «не томило». Оттого серьезная поэзия в эти счастливые годы претила ему, хотя он и «разбирал немца Клопштока», но «не мог понять премудрого»; вот почему он боялся «без крыл парить за Мильтоном и Камоэнсом», не пытался подражать Виргилию, но зато остался в полном восторге от поэмы Вольтера «La Pucelle», назвав ее «книжкой славною, золотой и незабвенной», и охотно взялся писать ей подражание, чувствуя в себе и достаточно сил, и соответственное настроение. Если все эти отзывы о западной литературе относятся ко времени пребывания оэта в Лицее, тем не менее из самого стихотворения «Городок» явствует, что знакомство с этими авторами началось еще дома.


Само собой разумеется, что пример старших, литературная атмосфера домашней жизни, увлечение поэзией привели поэта к первым опытам литературного творчества еще дома. Все его первые литературные опыты писались на французском языке и были подражаниями излюбленным произведениям. Первым и единственным критиком их была сестра поэта. От этих ранних его произведений уцелело лишь название одной поэмы «La Tolyade», написанной в подражание «Генриаде»; кроме того, известно, что, подражая Мольеру, он писал и комедию «L'Escamoteur». Известно также, что в конце 1811 или в начале 1812 года Пушкин сочинил рыцарскую балладу, в подражание произведениям Жуковского; но ничто из этого не сохранилось, оставшись лишь в воспоминаниях детства. Вероятно, в этой французомании поэта сказалось, хотя и косвенно, влияние гувернеров-французов. Между ними был, например, Русло, который «имел претензию писать французские стихи не хуже Расина и Корнеля». В ребенке-поэте этот «несносный, капризный самодур» едва ли не видел счастииваго сопсрника и злобился на него, вышучивая его произведения и жалуясь родителям на стихотворство ученика. Как ни было обидно самолюбивому ребенку такое отношение неприязненного поэта-гувернера, но пример мог быть заразителен, а этих примеров для мальчика было больше, чем достаточно, и он продолжал увлекаться французскими стихами... Французомания московского общества, высмеянная Грибоедовым, царила, как мы видели, и в доме Пушкиных. Поэт сам признавался, уже взрослым, что французский язык всегда знал лучше родного, русского. Вот почему особенно благотворно было влияние старухи-няни и бабушки: только с ними, с прислугой, да со священником дети говорили по-русски. Бабушка Марья Алексеевна, принимавшая участие в занятиях внуков, обучала их русскому языку; священник Александр Иванович Беликов преподавал им Закон Божий.


Так пестро и беспорядочно шло воспитание мальчика дома. С одной стороны, полное равнодушие родителей, изредка переходившее в недоброе высмеивание нелюбимого ребенка; с другой — полная свобода саморазвития без системы и контроля, нарушаемая лишь бестолковыми вторжениями разных гувернеров в заветный мир, созданный самим ребенком... Случайные знания и случайные впечатления громоздились без системы в его юном уме и сердце; добрые и злые чувства переплетались в его душе. Его воображение, развитое не по летам, уже создало ему свой, особый мир поэтических грез, куда пестрой чередой собрались и грациозные, чувственно-прекрасные видения «легкой поэзии французов» и эпически-спокойные образы народной русской сказки... Мысль дремала, но чувства уже кипели в душе этого странного ребенка. «Я был резв, ленив и вспыльчив, но чувствителен и честолюбив, и ласкою у меня можно было добиться всего» — говорит один из героев Пушкина: едва ли это не автобиографическое признание. Именно «ласк» было мало для правильного воспитания сердца поэта. Это замечено было многими, знавшими его семейную обстановку.


Граф И. А. Каподистрия про него писал, что, исполненный горестей в продолжение всего своего детства, П. «оставил родительский дом, не испытывая сожаления. Если поэт и склонен был позднее вспоминать золотые дни своего детства, то это объяснимо и его незлопамятливостью, и тем, что, благодаря равнодушию родителей, он создал свой, особый мир, в котором был по-своему счастлив». «Лишенный сыновней привязанности, он мог иметь лишь одно чувство — страстное желание независимости». В этом отзыве много справедливого. Для родителей он был чужим, и они для него тоже; следовательно, в раннем его детстве не хватало одного из самых существенных воздействий — любви и близких людей. Немудрено, что он стремился только к тому, чтобы родители и их наемники не вторгались в его заветный мир, а они не прочь были отделаться от ребенка, своими странностями, «неуимчивостью» (слова няни) не подходившего к их образу жизни. Вот почему они готовы были отделаться от него, сдав его на руки хотя бы даже отцов-иезуитов. К счастию поэта, он избег этой школы, попав на 12-ом году в Царскосельский Лицей.


Он вступил туда ребенком, развившимся не по летам, но знавшим мало; да и это малое было несистематично. Его душа была полна противоречий и порывов: с трогательной любовью к старой няне и бабушке он соединял равнодушие к родителям и злобу к гувернерам и гувернанткам. Он способен был восторгаться спокойными образами народной поэзии, и в то же время в его душе жили «нежные и юношеские чувства», которые так взволновали его при первом свидании с певцом «Светланы». Вопреки мнению Энгельгардта, эти чувства не были в нем «унижены воображением, оскверненным всеми эротическими произведениями французской литературы»: они уживались рядом в его детской душе, уже тогда многосторонней и богатой; конечно, в глаза бросалось прежде всего то, что было неожиданным в ребенке, и потому всякого воспитателя должно было поразить то обстоятельство, что французскую эротическую поэзию при поступлении в Лицей он знал «почти наизусть, как бы достойное приобретение первоначального воспитания».



Получить подарок Получить подарок Поздравляем! Вы дочитали до конца, и компании такси UBER и Gettaxi дарят вам по 400 рублей на первые поездки. Пройдите по ссылке, чтобы получить свой подарок:
400 рублей от UBER! 400 рублей от Gettaxi!